Николай Коляда: «Любовь да смерть — самое главное»
Николай Коляда объясняет свой театральный мир без пафоса и почти бытовыми словами. «Это удивительный кусочек на белом свете, эти маленькие метры счастливые», — говорит он о сцене, и в этой формуле помещается вся его драматургия: пространство размером в несколько метров, где происходит то, что в жизни происходит редко и целиком.
Второе его объяснение ещё проще. «Почему идут в артисты, режиссёры, драматурги? Если ты в детстве не наигрался в куклы, игрушки, хочешь продолжать и взрослым тоже играть, но тебе стыдно, ты идёшь в театр и там продолжаешь жить в детстве».
Почему любовь и смерть
Коляда сводит содержание пьесы к двум вещам и настаивает, что этого достаточно. Любовь и смерть — не темы, а рамки: внутри них располагается всё остальное, включая быт, деньги, унижение и надежду, которыми полны его тексты. Драматургия, которая пытается обойтись без этих рамок, у него оказывается разговором ни о чём.
Из такого взгляда следует и отношение к языку. Его персонажи говорят не литературно, а так, как говорят на улице и в коммунальной кухне, потому что внутри двух главных сюжетов человек не выбирает слова.
Театр как продолжение детской игры
Мысль о ненаигранном детстве объясняет и школу, которую Коляда вырастил вокруг себя. В его театре роль не разбирают как задачу, её проигрывают — с той серьёзностью, с которой ребёнок относится к игре, и без взрослого стеснения.
Отсюда репутация его сцены: зрителя там не оберегают. Спектакль может быть неудобным, громким, слишком близким, и это не побочный эффект, а условие приёма.
Что остаётся после разговора
Интервью с драматургом ценно не формулировками, а тем, что из них можно вывести правило чтения его пьес: искать не сюжет, а те самые маленькие счастливые метры, на которых сюжет держится. Пьесы Коляды разбирают и в университетах, и в театральных студиях, и каждый раз возвращаются к тому же — к любви и смерти, поставленным рядом без подготовки.
Почему его пьесы ставят по всему свету
Причина не в экзотике быта, хотя именно её замечают первой. Конструкция его пьес переводима: конфликт держится на отношениях, а не на обстоятельствах, поэтому текст не рассыпается, когда уходят местные подробности. Режиссёру достаётся ясная задача, актёру — роль с явной внутренней логикой, зрителю — узнаваемая ситуация.
Второе объяснение связано с тем, как он относится к ученикам. Драматургическая школа, сложившаяся вокруг него, выпустила авторов, которых ставят отдельно от учителя, и это редкий для театра случай: обычно школа заканчивается вместе с её основателем.
Его собственная оценка при этом остаётся неизменной: об этом вообще всё.